Как работал Эрик Булатов

Имя Эрика Булатова чаще всего упоминают в контексте истории искусства и гораздо реже — в разговорах, посвящённых дизайну. Это удивляет: немногие художники так точно и последовательно работали с теми же вопросами, что сегодня стоят перед графическими дизайнерами, UX-специалистами и визуальными коммуникаторами.

Пространство экрана, давление текста, роль пустоты, конфликт между изображением и словом, близость и дистанция между визуальным объектом и зрителем — всё это Булатов исследовал задолго до появления интерфейсов и цифровых сред. Этот текст — не об истории живописи, а о том, как мышление художника может помочь современным дизайнерам.

Своя система вместо встраивания в чужую

В конце 1950-х — начале 1960-х годов путь молодого художника в Советском Союзе был предсказуем: институт, официальные выставки, заказы, постепенное встраивание в художественную и идеологическую систему. Эрик Булатов и Олег Васильев довольно рано поняли, что этот путь не для них — не из-за бунтарства или позы, а по причине внутренней несовместимости.

Они выбрали куда более трудную, но устойчивую стратегию — поделили год на две равные части: осенью и зимой работали над детскими книгами, весной и летом занимались живописью.

Детская книга давала финансовую независимость и право на внутреннюю тишину, без которой для Булатова невозможно было ни мышление, ни картина. Именно эта стратегия позволила художнику десятилетиями развивать свой язык, не подстраиваясь под требования рынка, идеологии или моды.

Для дизайнеров в этом случае важен не исторический факт, а логика — как осознанно можно спроектировать свою профессиональную жизнь.

Неофициальная школа: Фальк и Фаворский

Формально Эрик Булатов получил академическое образование в художественном институте имени Сурикова, но решающим для него стало неофициальное ученичество у «формалистов» Роберта Фалька и Владимира Фаворского.

От Фалька Булатов получил понимание цвета как живой энергии. Цвет у Фалька не подчиняется предмету — он создаёт пространство, задаёт его плотность и дыхание. Это был урок не техники, а достоинства: Фальк жил и работал почти полностью вне официальной культуры, но не утратил ни внутренней свободы, ни строгости.

Фаворский дал Булатову другое — понимание картины как формы мышления. Он говорил о композиции так, будто речь шла об устройстве мира. Линия, плоскость, ритм, соотношение элементов — всё становилось не приёмами, а взаимосвязанной системой. Подражать Фаворскому было невозможно: он передавал не стиль, а способ думать.

Современному дизайнеру тоже была бы важна эта «двойная школа», которая соединяет чувствительность и конструкцию, интуицию и систему.

Картина как концепция, а не изображение

Для Эрика Булатова картина не была «картинкой» — то есть изображением чего-то уже существующего. Его не интересовало воспроизведение реальности, сюжет или визуальная иллюстрация идеи. Картина для него — самостоятельное целое, замкнутая система с внутренними законами, которая не отсылает к миру, а существует на равных с ним.

Именно поэтому Булатов говорил о картине как о пространстве, а не как о поверхности. В этом пространстве нет второстепенных элементов: цвет, свет, слово, глубина, плоскость находятся в постоянном взаимодействии. Убери или ослабь один компонент — и вся конструкция начнёт разрушаться.

Такой подход требует от художника предельной строгости. Нельзя «добавить» деталь просто потому, что она кажется удачной. Любой новый элемент меняет баланс всей системы. Именно поэтому живопись Булатова выглядит внешне сдержанной и даже аскетичной, но при этом производит сильное впечатление — в ней нет ничего случайного.

Для дизайнеров этот принцип особенно важен. Булатов фактически предлагает мыслить визуальную работу не как набор элементов, а как структуру отношений. Вопрос не в том, что именно вы размещаете на экране или листе, а в том, как это соотносится с остальным: что тянет взгляд вглубь, что выталкивает его к поверхности, где возникает пауза, где появляется давление.

Слово в картине: своё и чужое

В живописи Булатова слово не бывает декоративным элементом. Оно не добавляется «поверх» изображения и не служит подписью или пояснением. Типографика у него предельно проста, почти обезличена: прямые, ровные буквы, лишённые стилистических эффектов.

Этот минимализм — не бедность выразительных средств, а принципиальная позиция. Булатова не интересует шрифт как эстетический жест. Его интересует слово как форма давления или свободы, как сила, вмешивающаяся в пространство картины.

Булатов различает два типа слов. Первый — чужое слово. Это слово, которое не принадлежит человеку, а существует вне его: социальное, идеологическое, нормативное. В работах художника такими словами становятся лозунги, указания, запреты — например, «Входа нет». В пространстве картины такое слово ведёт себя агрессивно. Оно перекрывает глубину, останавливает движение взгляда, прижимает всё изображение к поверхности холста. Пространство перестаёт быть открытым — оно схлопывается, превращаясь в стену.

Важно, что Булатов не искажает это слово и не высмеивает его. Он оставляет его в привычной, «нормальной» форме — именно поэтому эффект оказывается особенно сильным. Слово начинает действовать так же, как действует в реальной жизни: ограничивать, запрещать, подчинять. Картина становится местом, где зритель физически ощущает это давление.

Совсем иначе ведёт себя «своё» слово. Оно возникает из внутреннего движения человека, из переживания, из текущего момента. Самый точный пример — слово «ИДУ». Это не лозунг и не сообщение — это жест. В картинах Булатова такое слово не блокирует пространство, а, наоборот, входит в него, втягивается в глубину, совпадает с направлением перспективы. Оно не приказывает и не запрещает — оно происходит. «Своё» слово не объясняет изображение и не требует интерпретации.

Это различие между «чужим» и «своим» словом делает живопись Булатова особенно актуальной для дизайнеров. Он показывает, что текст — не нейтральный носитель информации. Любое слово, помещённое в визуальное поле, сразу начинает влиять на восприятие пространства. Текст может работать как инструмент давления, навигации и контроля — а может как жест присутствия, движения, открытости.

Три пространства картины

Одна из ключевых идей Булатова — понимание картины как сложного многослойного пространства, которое невозможно свести к одной плоскости или перспективе. Он мыслит живописное поле сразу в трёх пространственных режимах, существующих одновременно.

Первый режим — пространство, уходящее вглубь. Это привычная для глаза перспектива, ощущение дали, горизонта, движения внутрь изображения.

Второй режим — пространство, выдвигающееся к зрителю. Это противоположное направление движения: элементы картины не уводят взгляд внутрь, а, наоборот, приближаются, нависают, вторгаются в личную зону.

И, наконец, третий режим — сама поверхность холста. Даже когда возникает иллюзия глубины, поверхность продолжает напоминать о себе как о границе, как о месте столкновения всех визуальных сил.

Эти три пространства у Булатова не сменяют друг друга и не существуют по очереди. Они накладываются, конфликтуют, взаимно усиливают друг друга. Именно из этого столкновения рождается напряжение, ради которого и существует картина.

Булатов показывает, что работа с пространством — это не просто вопрос композиции, а способ управления вниманием, временем и ощущением присутствия. Он учит мыслить визуальную среду как систему одновременных состояний, где пользователь или зритель постоянно балансирует между движением вперёд, остановкой и осознанием границы.

* * *

Наследие Эрика Булатова важно не только потому, что принадлежит определённой эпохе, но также потому, что оно удивительно точно описывает проблемы, с которыми визуальная культура сталкивается прямо сейчас. Его живопись — это не комментарий к советскому прошлому и не музейный объект, а способ мышления, который остаётся актуальным в мире экранов, интерфейсов и визуального перенасыщения.

В эпоху, когда визуальная среда стремится быть удобной, гладкой и незаметной, Булатов напоминает о другой возможности. О том, что дизайн может не только обслуживать, но и помогать осознавать. Не только упрощать, но и удерживать напряжение. Не только передавать информацию, но и формировать опыт присутствия.

Его искусство учит ответственности за пространство, которое мы создаём, и за слова, которые в нём размещаем. Потому что любое визуальное решение — это не просто форма, а способ взаимодействия с человеком. И в этом смысле главный урок Булатова звучит предельно современно: дизайн — это не оформление мира, а способ существования внутри него.